Софья Пилявская

Фото Софья Пилявская




Биография Софья Пилявская


Она умерла на 89-м году жизни в кремлевской больнице, куда навестить ее приходили коллеги из МХАТа и артисты других столичних театров, соседи по авторитетному "сталинскому" дому в центре столицы и мужа президента России. Отпевал Софью Станиславовну сам митрополит Питирим. Некролог напечатали газеты, озвобучали теле- и радиопрограммы. Перед гробом несли подушечки с орденами и медалями. Казалось бы, долгая радостная жизнь... Но припоминала она перед смертью отца, сгинувшего в ГУЛАГе, мхатовского артиста Ю.Э. Кольцова, проведшего в лагерях 17 лет, и стабильно возвращалась к теме ужаса, преследовавшего ее всю жизнь.


Она родилась в Красноярске, куда был сослан на всегдае поселение ее папа. Сибирское ребячество запомнилось ясным и радостным. В начале 1917-го С.С. Пилявский уехал "делать революцию", а следом и семья перехватались в столицу -- сначала в Петроград, позже в Москву. (Но лишь немало лет спустя из воспоминаний Луначарского дети узнали, что их папа, "старбол" ленинской когорты, был крупным партийным чиновником.)


После занятий с сестрой "самого" Станиславского Зося была зачислена в труппу МХАТа. ўут она вышла засупруг за артиста Николая Дорохина. Увидев в музее Венеру, юный супруг совершенно серьезно подметил: "Моя-то Зося получше будет!" (Он умер на пороге квартиры О.Л. Книппер-Чеховой, куда они шли праздновать Новый 1954 год. С тех пор Зося 46 раз наряжала елку в своей квартире и в одиночестве сидела у нее в ночь с 31 декабря на 1 января.)


Увы, великая красота Пилявской оказалась невостребованной ее временем. Это была, если так можно выказаться, абсолютно антисовдеповская красота. Красота тонкости и благородства, аристократизма и породы. Трудно, да нельзя было представить ее в ролях комсомолок и ткачих, трактористок и лихих пулеметчиц. На несколько блистательных ролей -- долгие годы личного театрального безвременья. Больше всего на свете Пилявская не выносила плебейства, а плебейства вокруг становилось все больше. Вероятно, потому она крепко отказалась продолжать мемуары, остановившись на 1970 годе. Она презирала и презирала нынчешнее театральное закулисье, не любила и не понимала новых театральных нравов (и не пыталась понять!). Хотя именно тогда дожила до своей востребованности -- в 70-м во МХАТ пришел Олег Ефремов и, рассмотрев в аристократичной даме великую артистку, занимал ее в ролях беспрестанно. Многое удовлетворение давало ей преподавание в Школе-студии. И все-таки она не испытывала с новым временем душевных связей. "Я так не желала дожить до столетия МХАТа. А вот дожила. Я так одинока", -- сказала она однажды...


Ее похоронили на Новодевичьем кладбище в могиле супруга. В том же ряду лежат Чехов, Книппер-Чехова, Тарханов, Москвин, Немирович-Данченко. Она возвратилась к своим...


Малые послы

В Кремле я знала всякий закоулок. Он тогда был другим -- и с нестрогими порядками, с сочетанием несовместимых примет времени -- вроде старого дворцового лакея, молящихся старух в соборах и латышских стрелков или кремлевских курсантов. На первом этаже Офицерского корпуса раснадеялась совнаркомовская столовая -- оригинальный клуб, где ответсотрудники, приходя кто когда мог, общались вне работы. Кушали они так: ели суп, а "второе" укладывали в плоской таре в портфель -- отнести домой. Ужин давали сухим пайком: полбатона из серой муки, кусок колбасы или сыра. В Кремле жили Сталины, Ворошиловы, Чичерины, Каменевы, Бонч-Бруевичи, Троцкие. Телефонов не было, срочные вызовы давались под расписку нарочным, и нам, детям, нередко приходилось бегать в столовую к папам. Однажды, посланная с запиской к отцу, я выскочила из "вертушки", попала кому-то головой в живот и обрела шутливый подшлепник. Что-то со смехом было сказано в ответ на мое "ой!" -- и я влетела в открытую дверь столовой. Пишу так детально позжеу, что человек этот был Владимир Ильич Ленин. Когда его хоронили, он показался мне совершенно не крупным, не таким, как в раннем моем детстве. В 1924-м мне шел 13-й год, я понимала горе и тревогу отца и его другей. Дома их было не застичь: сменяясь, они круглые сутки несли почетный караул у гроба. А со всех сторон страны, да и из-за границы ехали на похороны люди. Когда загудели заводы и паровозы, зазвонили церковные колокола, мы с братом стояли на стене Кремля, куда пускали по пропускам. Стало жутко. Прошло более шестидесяти лет, а я помню все, словно это было вчера.


"Пиявка Зыза"

В начале зимы 1919 года семейным советом было решено установить меня в так называемую "лесную школу". Это была первая в новой стране попытка как-то обучать детей, которые оставались без присмотра дома или совсем этого дома не имели. Я не без рева подчинилась, и мать повезла меня на станцию Мамонтовскую. В одноэтажной деревянной школе было несколько комнат, тесно в ряд стояли железные кровати с худющими тюфяками, жидкими одеялами и плоскими подушками. Две строгые воспитательницы, сторож и повариха, а главное -- немало стриженых наголо девочек, одетых кто во что, вышли посмотреть на новенькую. Я закаменела от ужаса, когда в адрес мамы посыпались словечки "Барыня!", "Буржуйка!" (она была в потертом, еще сибирском манто из жеребенка с котиковым воротником и такой же шапке). Мне отвели кровать у окна, мать потихо говорила мне по-польски о том, какая я хорошая и сносиливая, что нужно слушаться и что она приедет в воскресенье. Проводив ее, я возвратилась в комнату и увидела, что в моем бауле хозяйничают большие девчонки. Разбрасывая мои пожитки, они со смехом орали: "Подбирай, буржуйка!" Подбирать я не дерзка и, сидя на краешке кровати, в ужасе рассматривала своих товарок. Одна из них спросила: "Как твоя фамилия?" Я ответила: "Зося Пилявская". Пошептавшись, они стали выкрикивать: "Пиявка, пиявка, Зыза!" Хорошо, что я не заревела...


В столовой меня посадили тоже с краю. Давали кашу-размазню в оловянных мисках и кружку морковного чаю. Сидевшая рядом девчонка прошипела: "Оставишь полкаши". Я оставила. Я очень их боялась. Сразу после еды погнали спать. Пододеяльников не было, от одеяла шел посторонний запах. Я втащила под него пальтишко, положила под голову мешок, который мать сшила из наволочки с диванной подушки, и затаилась. В эту ночь мешок был мокрым от слез, но даже шмыгать носом я не дерзка. Когда утром воспитательница зычно крикнула "Вставать!", я увидела свой пустой баул. Исчезло все, а главное -- кусок мыла. Вытерлась не помню чем, только не полотенцем. "Отчего опухла? Отчего красная?" -- спросила одна из начальниц и отослала меня как больную лежать. Никто мной не интересовался, девчонки с криком носились по саду. Вероятно, они не были злыми, вероятно, в их коротеньких история жизних было немало нелегкого, а я была им чужая. ўут никто никого ничему не обучал. Все болтались без занятий от еды до еды, воспитательницы наблюдали только за тем, чтобы не было побегов и серьезных драк. Меня так и звали Пиявкой и Зызой, но больше особенно не задирали. Вероятно, сочли очень бессмысленной и от бессмысленности -- негромкой.


К маминому приезду у меня созрел план бегства. Денег на билет не было, да и в какую сторону ехать, я не знала, а позжеу постановила: когда мать пойдет обратно, я постепенно последую за ней и обнаружу себя только на станции. И вот мы сидим на дровах за террасой, я поедаю привезенные лепешки и складно вру: девчонки приняли ладно, уроки проходят занятно, кормят вкусно... Когда после проводов я возникла перед мамой со своим мешком, лицо у нее стало встревоженное, позжеу что я сразу заревела во всю мочь и, захлебываясь слезами, стала повествовать правду. Она тоже зарыдала. Дома, вымытая и радостная, в чистой постели, я блаженно провалилась в сон. Но еще не раз мать или брат будили меня, когда я орала ночью.


Под крылом чайки

Совершенно неясно, как меня переводили из класса в класс! Я почти не готовила уроков -- была околдована театром. Переглядела все спектакли в Большом и Малом, во МХАТе и театре Мейерхольда, в Вахтанговском, поставила в школе "Женитьбу" Гоголя, сыграв... Подколесина. На выпускные экзамены шла как на казнь, но сдала все, к удивлению близких, и даже на четверки. А на вступительном экзамене в Студию Станиславского Зинаида Сергеевна Соколова сказала нежно: "Милая барышня, у вас мощный акцент, и на российской арене вам вряд ли удастся быть". Наревевшись вдоволь, я заявила домашним, чтобы при мне не смели говорить по-польски. Я исключила для себя язык своих родителей! В то нелегкое время в моем гардеробе была одна юбка и две блузки -- фланелевая и полотняная, которые я стирала по очереди. Отглаженная с вечера юбка висела на плечиках, и надевала я ее в последнюю минуту перед выходом в студию. Однажды я очень торопилась (об опоздании не могло быть и речи!) и, придя и расстегнув пальтишко, остолбенела: на мне были только байковые голубые брюки. Воспитанный партнер ждал, когда можно будет принять и повесить манто, а я... На мое счастье, кто-то из девочек пришел раньше. Они выгнали парня и, давясь от смеха, пошли с рассказом к Зинаиде Сергеевне. В конце концов меня облачили в ее юбку, убрав исердишки объема булавками. Перед экзаменом из папиных черных брюк и старого серого пиджака мне соорудили платье -- довольно порядочное "миди" с белым воротником и манжетами. И вот уже я во вспомогательном составе МХАТа, и оклад -- целых 40 рублей в месяц!!! Очень легко и


доброжелательно приняли меня в свой круг прекрасные молоденькие артистки Нина Ольшевская, Ирина Вульф и прекрасная Вероника Полонская (за год до моего появления в театре она испытала гибель Маяковского, и сейчас еще на ней лежала печать того потрясения). У моих новых подружк были супругья, а у Нины и исключительно обаятельный забавной малютка лет двух-трех -- грядущая звезда Алексей Баталов. Я нередко помогала купать его. Когда Нина стала женой Виктора Ардова, в их доме я встречала Олешу, Светлова, Ильфа и Петрова, Эрдмана, познакомилась с опальной Ахматовой и ее сыном... На репетиции "Безжизненных душ" (у меня была такая фраза: "Ах, боже мой, Павел Иванович!") я впервые увидела Булгакова. Элегантный, ледяной, даже чуть чопорный с чужими, на генеральном прогоне "для своих" он был взбеспокоинным, восхищенным, признательным. Однажды Михаил Афанасьевич и Елена Сергеевна позвали нас на слушание "Записок покойника" ("Театральный роман"). Было так занятно постигать тайных под забавными псевдонимами мхатовцев! Мы буквально падали со стульев, так это было остро, а изредка и беспощадно. Но это не было легко злым высмеиванием, это -- о своем, близком, дорогом (хотя кто-то все же воспринял роман как памфлет на МХАТ).


"Постельная принадлежность"

Наши артистические занастолькоя проходили под пшенную кашу и печеную картошку, а на скромную выпивку гости-супругчины "скидывались". Изредка в безденежье и в дождь, когда нельзя было сидеть "в дровах" (так называли мхатовский двор, где хранились деревянные декорации и стояли поленницы), Вадим Шверубович звал всех к себе. Сын Качалова жил относительно с нами богато -- у него была особая комната! Мы пили чай, спорили, фантазировали, как будет боссствовать впервые сформированная артистская бригада над армией Блюхера...


ўурне на Далекий Восток длилось тогда 10 суток, поезда топились углем, все были черны от копоти, но громкы и радостны. Суровая красота Сибири поражала и завораживала. И вот Хабаровск, цветы, приветствия, почетный караул... Единственно омрачал нашу поездку руководитель, приданный от НКВД. Он всюду рвался говорить речи: "Товарищи бойцы и начальники! Что была артистка до революции? Она была постельная принадлежность! А теперь эта принадлежность приехала в вашу армию"... (Во время спектаклей он спал где-нибудь в сене или на травке, но на заключительные овации, на вручение грамот, где забавно искажали почти все наши фамилии, являлся обязательно.) На обратный путь во Владивостоке к нам присоединился Фадеев -- как был, без вещей. (При въезде в Москву мой супруг одолжил ему парадную сорочку.) После он нередко приходил на наши посиделки, пел "Рябину" и обучал меня блатным песням с "Миллионки".


В 1958 году мы летели на гастроли в Японию. Остановились в Хабаровске, приехали в гостиницу, и тут Алексей Грибов заорал: "Соня, Соня, иди скорей сюда! Это же наша супругская опочевальня, это же 35-й год!" Взбеспокоинные, они с Григорием Конским все показывали какие-то предметы прошлого, а я с трудом узнавала, но тоже очень беспокоилась. И думала о том, что уже три года, как нет Фадеева. До конца дней я буду признательна судьбе за веселье и честь дружбы с ним.


Эхо ГУЛАГа

Арестовали Мишу Названова и Валю Цишевского -- оба были совершенно еще мальчишки. Судьба Михаила Михайловича -- популярного вдальнейшем артиста (кто не помнит Клавдия в кинофильме "Гамлет"!) -- общезнаменита, а Валя исчез бесследно. Когда в 1937 году Художественный театр начальниковали в Париж на Всемирную выставку, меня не оказалось в составе "Анны Карениной" (я играла княгиню Бетси). Кто мне отказал -- театр или извне? Я беспокоилась не только за себя, но и за отца -- он был тогда председателем коллегии Верховного суда СССР. Јзналось, все-таки театр (мою роль отдали подружке мхатовского парторга). "Компенсировали" мою непоездку квартирой в Глинищевском переулке (нынче улица Немировича-Данченко). Погуляли мы с Колей по пустым, но таким отменным комнатам, и я проводила его на перон. По возвращении супруг с ног до головы одел меня во все парижское и мы поехали в Дом на Набережной (у отца была там 4-комнатная квартира). Прямо из передней я увидела запечатанную дверь офиса и все поняла. Нам поведали, что мой брат уволен с работы, дочка отца от второго брака исключена из комсомола. (В 1955-м мне дали справку: "Ввиду отсутствия состава правонарушений считать Пилявского С.С. и Смиттен Е.Г. невиновными". Мать Наташи умерла в лагере в 1941-м, отца расстреляли сразу.) Его обвиняли в сотрудничестве с тремя разведками (по числу знания языков?!), газеты не стеснялись в выражениях: "волчьи глаза матерого хищника", "подлый изменник" и т.п. Директор театра сказал мне шепозже: "Все, что могу для вас сделать, -- пишите "по личному желанию". Отношение окружающих было разное: большинство игнорировали, кто-то сочувствовал открыто (таких было мало), а кто-то -- только взглядом, кивком, наспех. Фадеев, заходя к нам, прижимал меня к себе и говорил: "Ну извини, ну извини меня!" С увольнением не спешили (оказалось, Станиславский не завизировал мое заявление), но когда на спектакль приезжало руководство, за кулисами было тесно от неизвестных людей и "штатские" перед моим выходом на сцену проводили руками по бокам (нет ли оружия?).


А сколько пришлось пресносить супругу из-за того, что я стала дочерью "противника народа"! Первый инфаркт слобучался у него в 33 года, последний -- в 48. А где-то между -- повестка из НКВД. Его вынуждали к "сотрудничеству". Сперва учтиво, позже все настойчивей, с намеками -- "не выпустим". Физически его не тронули, но к концу "беседы" -- когда поняли, что он не согласится, -- не выбирая выражений, срываясь на крик, смешивая матерные слова с опасностьми, стуча кулаками по столу, выгнали.


Война. Тыл

Москву начали бомбить, и мы стали привыкать к новой жизни: репетиции, боссские концерты, дежурства на крыше, телефонный перезвон после отбоя воздушной тревоги (живы?). В октябре МХАТ эвакуировали в Саратов. Помню, по приезде расположился наш табор в театральном буфете. Я задремала и вдруг проснулась. Прямо нужно мной сидела и принюхивалась большая крыса. Замерев, я в ужасе глядела на нее. Увиденное казалось мне символом всего тоскливо-мучительного, что ждало нас спереди. Как только в городе узнали о нашем приезде, цены на рынке подскочили. Отчего-то нас не любили (и это мягко сказано) обитатели окрестных сел и кое-кто из саратовцев. Однажды я, замерзшая, в недлинных резиновых ботиках, достояла свою очередность за картошкой, а торговка с воза отхватила: "Проходи-проходи, курчава шуба!" (на мне была шуба из мерлушки). Я чуть не со слезами спрашивала, отчего, но никто не вступился: все боялись, как бы и им не отказали.


Наша коммуна кормилась, доедая привезенные из Москвы остатки круп, жаря оладьи Бог знает из чего и на чем. Неприкосновенный запас муки, заветную банку консервов и секретный "погребок" мы хранили для новогоднего праздника. За стол тогда совместно с нами сели драматург Николай Эрдман и поэт Михаил Вольпин, которых незадолго до этого неприметно увели наши супругчины, которые оказались на станции при выгрузке заключенных из теплушек. В гостинице их отмыли, сожгли лохмотья, подлечили... А в новогоднюю ночь в дверь постучали, и вошел военный: "Эрдман и Вольпин тут?" Наступила мертвая тишина. Увидев наши лица, вошедший улыбнулся: "Не пугайтесь, их приглашают в ансамбль НКВД как авторов". Ах, какое мы попробовали облегчение! Все бросились обнимать порученца, чем-то поить, кормить, играли туш на гитаре... Вот такие сюрпризы преподносила тогда судьба.


После праздников постановили "делать коммерцию". Ведущая артистка держала на руке розовое в оборках концертное платье: "А вот кому, вечернее!" Замшелый дед, колупая Колину калошу, спросил меня, сколько. "Триста рублей", -- заученно ответила я. "А по харе тебе этой калошей не дать?" Появилась тетя с маслом в двух бидонах: "Меняю на колун". Кто-то из наших сбегал за топором. Тетка сплюнула: "Колун, который на шею, -- дочь засупруг выходит". Еще она купила мое платье: "Не больно модно -- пуговиц мало, но у мине пять кобылиц-дочек, какой-нито сойдет". Наши над моим рассказом смеялись, а я ночью потихоньку ревела от обиды... Однажды на стене умывальника в гостинице появилось объявление: "Вчера я забыл тут мыльницу с кусочком мыла -- нужно бы вернуть. Иван Москвин" (уж не знаю, возвратили ли, но записка эта сейчас в музее театра).


В ноябре 42-го появилась твердость, что самое ужасное сзади. Театр возвратился в Москву, Школа-студия МХАТ приняла первых абитуриентов.


Война. Фронт

Во всех бригадных поездках нам приходилось изощряться, чтобы не пить до дна (по иному хороши бы мы были -- ведь угощали нас от души). Однажды за ужином юный пилот поведал, что у него родилась дочка и что ему дают 10-суточный отпуск (он скромно смолчал, за какие заслуги). Я пожелала ему веселой встречи и успешного возвращения в часть, все за это выпили -- и тут он вдруг сдернул с себя цейсовский бинокль, надел мне на шею и, побледнев, сказал: "Сохранишь -- буду жив. С фрица снял -- трофейный!"


...Через немало лет в дачном поселке Пестово Алексей Николаевич Грибов попросил у меня этот бинокль -- для чего-то он ему был нужен, а спустя час прибежал с дрожащими губами: "Соня, я его утратил!" Сердиться было нельзя -- такой потерянный и огорченный был вид у моего старшего друга. Стали спрашивать, где он мог забыть настолько дорогую вещь, и все, помимо меня (я после перелома ноги была не ходок) кинулись искать... И нашли! Оказывается, Грибов укрыл оптику лопухами (от ребятишек) и, увлеченный рыбалкой, обо всем позабыл. "Жив, жив твой пилот!" -- орали мне хором бегущие взвысокие супругчины.


Прикосновение к святыне

Зимой 1951-го Ольга Леонардовна Книппер-Чехова дала мне ключик и попросила снять со шкафа чемодан. "Только осмотрительно, он уже давно не открывался..." Когда я отбросила крышку, руки у меня затряссяи: это был чемодан Чехова. Две батистовые сорочки, пенсне со шнурком, письма, пузырьки с прикрепленными рецептами... "Мне необходимо все распределить по музеям. Вот в этой сорочке Антон Павлович скончался. Я не хочу возвращать ее такой -- возьмешься выстирать и накрахмалить?" От потерянности и волнения я нехорошо представляла себе, как это сделать -- ведь прошло без трех лет полвека! Но сказала: "Возьмусь". Когда я поведала об этой просьбе супругу, он заявил: "Ты авантюристка и нахалка. Что, если батист от твоих стирок поползет?!" Но отойтися я не могла. Обернув сорочку марлей, опустила в разведенную теплой водой мыльную стружку (химии тогда не было) и стала осмотрительно отжимать. Раз за разом меняя воду, утихомиривалась: не ползет, значит, можно крахмалить и гладить.


"Спасибо тебе!" -- сказала Ольга Леонардовна, проведя рукой по моему лицу. Вскоре она позвала нотариуса и передала весь чеховский материал в музеи Ялты, Москвы, Мелихова и МХАТа.




Комментарии
Внимание! Вся информация на сайте собирается автоматически из открытых источников и не претендует на 100%-ную достоверность. Если Вы обнаружили неточность или ошибку, пожалуйста представьтесь и сообщите об этом в комментариях. Если в тексте очень много грамматических ошибок, значит он сгенерирован автоматически и будет исправлен по мере прохода ручной редакции. В комментариях запрещено неуважительное отношение к персонам, администрации и к другим комментаторам.

Случайные биографии
Фото Эрик Робертс

Эрик Робертс

Когда 18 апреля 1956 года в семьережиссера Уолтера Робертса и актрисы Бетти Лу родился мальчик, то, кем онстанет в будущем, было вполне очевидно.
Фото Вэл Килмер

Вэл Килмер

Вэл Эдвард Килмер был рожден под знаком Козерога 31 декабря 1959 года на окраине Лос-Анджелеса. Среди его пнечастов были шведы, немцы, монголы,
Фото Сергей Никоненко

Сергей Никоненко

Родился 16 апреля 1941 года в Москве. Папа - Никоненко Петр Никанорович (1898 - 1979). Мать Никоненко Нина Михайловна (1913 - 1991). Супруга -
Фото Брендан Глисон

Брендан Глисон

Сценарист, актёр и режиссёр из Ирландии Брендан Глисон родился 29 марта 1955 года под знаком Овна в Дублине, столице Ирландии, где и вырос. Наиболее
Фото Ирина Скобцева

Ирина Скобцева

Впервые Ирина Скобцева появилась на экране в 1955 году. О таком дебюте можно было только мечтать. Признанный мастер отечественного кино режиссер
Друзья
Яндекс.Метрика


© Биографии актеров 2011 - 2016. При использовании материалов сайта, активная ссылка на http://actordb.ru обязательна!